Это была война

Сотрудник ОАО «ВНИИНМ им. А.А. Бочвара» Владимир Кащеев об аварии на Чернобыльской АЭС
 

— Как началась Ваша чернобыльская вахта?
 Сразу после аварии директор института (Никифоров Александр Сергеевич) был вызван в Чернобыль, где формировалась Правительственная комиссия, и принимал участие в обсуждении первоочередных задач, которые предстояло решать для предотвращения дальнейших выбросов радиоактивности из разрушенного реактора и ограничения распространения уже образовавшихся загрязнений. В Чернобыле был сформирован штаб по ликвидации последствий аварии и представители руководства института поочередно работали в штабе. Начиная с мая 1986г. сотрудники  института были задействованы  в работах в Чернобыльской зоне, особенно сотрудники 120-го отдела (нач. отдела Поляков Анатолий Сергеевич), т.к. отдел решал вопросы обращения с РАО, дезактивации, газоочистки. Работали вахтовым методом, продолжительностью от двух недель до месяца. В результате за 86-87г.г. сотрудники лаборатории 123 (разработка методов дезактивации, нач. лаб. Мамаев Леонид Алексеевич) перебывали в Чернобыльской зоне почти все и неоднократно, выполнили большой объем работ по покрытию пылящих территорий в окрестностях Чернобыля, Припяти, рядом с АЭС специальными закрепляющими составами. Летом на  Украине это актуально.


 
Я работал в лаборатории, занимающейся вопросами газоочистки. В Чернобыле мы контролировали газоаэрозольные потоки, восходящие из развала разрушенного реактора. Люди, работавшие до меня, сделали над развалом элементарное устройство – натянули трос, по которому запускали тележку с измерительными приборами. Это позволяло представлять реальную картину того, как «дышит» разрушенный реактор. Кстати, при проведении этих работ выяснилось, что активность в атмосфере может значительно изменяться за короткие времена и возникла необходимость создания установки для экспресс-контроля активности атмосферы. Институт обладал необходимой техникой лазерного контроля радиоактивности воздуха и с 1987 года указанное оборудование использовалось при проведении работ в зоне, — так, система на базе лазерного спектрометра применялась при проведении работ по расчистке машзала разрушенного 4-го блока (лаборатория П.П.Полуэктова)
 
— Вы поехали туда добровольно?
  — Да. Интересно же было. Вопрос стоял так – либо на картошку ехать, либо в Чернобыль. Я и до этого пытался, но получилось поехать только в сентябре 1986 год. Как раз формировалась бригада из опытных товарищей, которые взяли меня с собой. Желающих работать в Чернобыле в нашем институте было немало. Все понимали, что ликвидация последствий аварии — это дело профессиональной чести, что возникшую в результате аварии ситуацию необходимо «разрулить» достойно. Первоначально масштабы аварии никто себе не представлял, потом стало ясно, что загрязнены большие территории (Полесье в Белоруссии, участки Брянской области, значительные территории на Украине), поэтому все работы были изначально направлены на локализацию очага загрязнения – на постройку саркофага над разрушенным реактором. Работать в зоне аварии приходилось напряженно, но все понимали – первый этап (закрытие пространства над разрушенным реактором) должен быть выполнен как можно быстрее. Собой «амбразуру», конечно, не прикрывали – являясь людьми обученными,  понимали, куда можно было лезть, а куда нет. Серьезно был налажен контроль за уровнями радиации (спасибо дозиметристам), медики контролировали дозы облучения людей – чтобы он не превысил предельного значения – все работали с дозиметрами и эти дозиметры строго проверяли.
  — Если бы не Чернобыль, контроль за безопасностью АЭС сегодня мог быть не таким жестким?
— У нас же контроль за безопасностью не на пустом месте возник. Мирная ядерная промышленность и военная – две стороны одной медали. Россия включилась в разработку ядерного оружия, разоренная войной, не так как США. Гонка была на износ. На многое не обращали должного внимание, в том числе и на безопасность, на экологию. Позже поняли, что так нельзя, что атомная промышленность, будь то мирная или военная, может нанести серьезный вред окружающей среде. И безопасность атомной энергетики была обеспечена очень серьезная. Предусматривалась защита от тогда еще не распространенных террористических актов, аварийная защита, были разработаны жесткие инструкции – система работала. Никто безалаберно к таким объектам как АЭС не относился, «успокоенности» не существовало. Но многому Чернобыльская трагедия и научила – стали еще более серьезно относиться к системам безопасности, организовали Институт проблем безопасного развития атомной энергетики (ИБРАЭ) при Российской Академии наук. При институте был создан  ситуационный кризисный центр (СКЦ). То есть подход к вопросам безопасности стал более системным. Кроме того,  на обеспечение безопасности стали выделять значительные средства.
Всех ситуаций, конечно,  не предусмотреть. Вероятность аварии есть всегда – ее можно лишь уменьшать. И авария на «Фукусиме» это показала – при всей защищенности японских АЭС и дисциплинированности персонала возникла ситуация, спровоцированная природной катастрофой, которая привела к аварии на ряде блоков АЭС. У них, кстати, площади радиоактивных загрязнений меньше, но и ресурсы, которые могут быть потрачены на ликвидацию аварии ограничены в отличие от затрат на ликвидацию Чернобыльской аварии, которые реально оценить не представляется возможным.
  — Если вернуться к роли ВНИИНМ в ликвидации последствий катастрофы?
  — Назначение института — разработка технологий для атомной отрасли. Чернобыльская авария дала серьезный толчок некоторым направлениям. В частности, разработке систем газоочистки, систем обнаружения радиоактивных загрязнений в атмосфере, направлениям дезактивации – совершенно новым методам, рецептурам. К тому же участие в ликвидации последствий аварий – практическая работа в реальных условиях, хотя институт никогда и не был исключительно академическим, оторванным от отрасли. И в Чернобыльской аварии ВНИИНМ  показал себя достойно, как и другие институты – тогда никто не остался в стороне.
С точки зрения характера работы в Чернобыле в  86г., во время самой напряженной фазы ликвидации последствий аварии, ситуацию можно сравнить с войной. Это действительно была война. Первое время было много организационной неразберихи — люди суетились, пытались быстро решить какие-то вопросы. Не все получалось, какие-то решения были ошибочны. Но в целом многое удалось. Хотя если разумно отнестись к создавшейся сразу после аварии ситуации, обернуться и посмотреть назад — можно было бы много проблем решить с меньшими затратами, потерями, с меньшим облучением людей… Но это всегда все задним умом умные. А тогда надо было оперативно реагировать на ситуацию. И ресурсы в стране нашлись (хотя как затраты на ликвидацию аварии сказались на экономике страны можно только догадываться). Люди плохо знают о своих возможностях. Работали круглыми сутками и решали невыполнимые в обычных условиях задачи. Удивительно, но даже в условиях войны решались не только горящие проблемы, но удавалось получать и интересные научные результаты (по «горячим» частицам, по закономерностям распределения радиоактивных изотопов по аэрозольным частицам атмосферы, — все-таки сказывалась научная школа специалистов института.
У человека огромный потенциал, но до таких «экзаменов» как Чернобыль лучше не доводить. После решения основных проблем становится психологически тяжело – как и после любой войны — появляется некая пустота, происходит переоценка ценностей,  вскрываются раны, которые сначала не замечаются. Но «на войне как на войне»…

0 комментариев

Оставить комментарий